Иногда кажется, чтобы отпустить обиды, нужно какое-то особое состояние – почти просветление, в котором тебя больше не задевает, не ранит, не триггерит, и ты с мягкой улыбкой смотришь на всё, что раньше вызывало боль.
Но если честно, большинство из нас живёт не в монастыре, а в обычной реальности, где можно одновременно пить кофе, злиться на близких и пытаться быть "проработанным человеком".
Чувствовать себя нелепой, слабой, неуверенной, осмеянной — нормально. Ошибаться — нормально. Просто в нежном возрасте нам этого никто толком не сказал.
Зато у нас появилась другая вещь – довольно устойчивая иллюзия о том, каким должен быть мир, какими должны быть люди, какими должны были быть наши родители и как именно они обязаны были нас воспитывать. И в этой картине всё обычно довольно логично, справедливо и бережно.
Проблема в том, что жизнь – другая. Она не идеальная, она реальная. И всё, что в ней было – и несправедливость, и горечь, и странные, нелепые, иногда болезненные моменты – почему-то и сделали из нас того самого человека, который теперь каждое утро пьёт стакан воды натощак.
Иногда я думаю: а что было бы, если бы у нас действительно было "эталонное" детство? Мама кормила бы грудью по первому требованию до двух лет, всегда была бы рядом и всё понимала. Родители никогда не повышали голос, присаживались на корточки, чтобы быть глазами на одном уровне, и искренне интересовались нашими чувствами. Нас бы развивали с педагогами Монтессори, берегли, дули на каждую царапину и кормили исключительно правильной едой без глютена и на домашней закваске.
И вот мы такие чистые, бережно выращенные, выходим во взрослую жизнь… и попадаем в общагу.
Где консьержка злая, как собака, однокурсники из совершенно других реальностей, и даже фанта с дошираком внезапно оказываются испытанием.
И что дальше?
Стресс. Шок. Жизнь.
Те самые травмы, от которых нас так старательно берегли.
И тогда возникает вопрос:
а точно ли «идеальное детство» спасло бы нас от боли?
Или просто отложило бы встречу с ней? Хотя в детстве мы, как ни странно, переносим многое легче. Даже ветрянку.
У нас, при всей нашей "неидеальности", есть что-то, чего могло бы не быть.
Опыт. Глубина. Способность выдерживать. Способность чувствовать.
И пока мы продолжаем спорить с тем, что уже случилось – обижаться, отрицать, не соглашаться – мы как будто отрезаем от себя кусок жизни.
Ту часть, где было больно, и вместе с ней – ту часть себя, которая через это выросла.
А потом удивляемся, почему внутри как будто не до конца целые.
Может быть, дело не в том, чтобы "отпустить" обиды усилием воли.
А в том, чтобы постепенно признать: да, это было со мной. И это тоже – я.
Я уважаю свои шрамы.
Не идеальная.
Не удобная.
Не всегда сильная.
Но живая.
И в какой-то момент этого оказывается достаточно, чтобы перестать воевать с прошлым и просто жить.
Иногда неловко.
Иногда с ошибками.
Иногда без кубиков на животе и безупречного детства.
Живём.
Но если честно, большинство из нас живёт не в монастыре, а в обычной реальности, где можно одновременно пить кофе, злиться на близких и пытаться быть "проработанным человеком".
Чувствовать себя нелепой, слабой, неуверенной, осмеянной — нормально. Ошибаться — нормально. Просто в нежном возрасте нам этого никто толком не сказал.
Зато у нас появилась другая вещь – довольно устойчивая иллюзия о том, каким должен быть мир, какими должны быть люди, какими должны были быть наши родители и как именно они обязаны были нас воспитывать. И в этой картине всё обычно довольно логично, справедливо и бережно.
Проблема в том, что жизнь – другая. Она не идеальная, она реальная. И всё, что в ней было – и несправедливость, и горечь, и странные, нелепые, иногда болезненные моменты – почему-то и сделали из нас того самого человека, который теперь каждое утро пьёт стакан воды натощак.
Иногда я думаю: а что было бы, если бы у нас действительно было "эталонное" детство? Мама кормила бы грудью по первому требованию до двух лет, всегда была бы рядом и всё понимала. Родители никогда не повышали голос, присаживались на корточки, чтобы быть глазами на одном уровне, и искренне интересовались нашими чувствами. Нас бы развивали с педагогами Монтессори, берегли, дули на каждую царапину и кормили исключительно правильной едой без глютена и на домашней закваске.
И вот мы такие чистые, бережно выращенные, выходим во взрослую жизнь… и попадаем в общагу.
Где консьержка злая, как собака, однокурсники из совершенно других реальностей, и даже фанта с дошираком внезапно оказываются испытанием.
И что дальше?
Стресс. Шок. Жизнь.
Те самые травмы, от которых нас так старательно берегли.
И тогда возникает вопрос:
а точно ли «идеальное детство» спасло бы нас от боли?
Или просто отложило бы встречу с ней? Хотя в детстве мы, как ни странно, переносим многое легче. Даже ветрянку.
У нас, при всей нашей "неидеальности", есть что-то, чего могло бы не быть.
Опыт. Глубина. Способность выдерживать. Способность чувствовать.
И пока мы продолжаем спорить с тем, что уже случилось – обижаться, отрицать, не соглашаться – мы как будто отрезаем от себя кусок жизни.
Ту часть, где было больно, и вместе с ней – ту часть себя, которая через это выросла.
А потом удивляемся, почему внутри как будто не до конца целые.
Может быть, дело не в том, чтобы "отпустить" обиды усилием воли.
А в том, чтобы постепенно признать: да, это было со мной. И это тоже – я.
Я уважаю свои шрамы.
Не идеальная.
Не удобная.
Не всегда сильная.
Но живая.
И в какой-то момент этого оказывается достаточно, чтобы перестать воевать с прошлым и просто жить.
Иногда неловко.
Иногда с ошибками.
Иногда без кубиков на животе и безупречного детства.
Живём.
