# 1. Испорченный вечер
Брак! Хорошее дело так не назовут. Глупо было спешить со всем этим... Опять на душе так невыносимо, что домой входить не хотелось: там эта кислая мина.
Глаза Лизы были опущены, надутые щеки покраснели. Сидя напротив за столом, она смотрела на Диму обиженно, «по-коровьи».
– Дим, ты совсем не бываешь дома.
Между ними пространство стола, раньше на нем часто был чайник со свечой «подогревом» и чашки, но сегодня стол был похож на пустыню. Отсвечивая синеватым светом, падавшим с окна, бледно-желтые буковые плашки столешницы походили на песок. Безжизненное пространство разделяло их. Дима закатил глаза, а потом ещё пристальнее уставился в экран ноутбука.
– Дима, ты меня не слышишь?
Фигура Лизы, как обтекающая, оплавленная свеча, тонкая и бледная, стремилась вниз, ее грудь нервно подрагивала, руки теребили передник. Дима краем глаза видел, как она выглядит, и внутри собиралось чувство протеста: «Как я не хочу в этом копаться! Я не хочу на нее смотреть!» Мышцы напрягались, обернутый серым пледом, он в полумраке кухни вполне мог сойти за серый камень. Пустой взгляд машинально шарил по строчкам в экране. Он не читал и даже не пытался читать, все внимание было на ощущении каната, удушливо стянувшего грудь, – и на тяжелом камне всего тела. Надо окаменеть, может, тогда удастся совсем ее больше не слышать.
Губы Лизы превратились в тонкую линию, подбородок начал слегка дрожать, она отвернулась к окну. На скулах проявились ясно выраженные желваки от сомкнутых до боли челюстей. Она бросила истерзанный передник и скрестила руки на груди:
– Поговори со мной! – голос Лизы, хоть и был сиплым, но звучал с отчаянной настойчивостью.
Не глядя на жену, Дима достал наушники из кармана, быстрыми движениями соединил провод с телефоном и вставил в уши вкладные динамики, как и собирался сделать до того, как она вошла. Так хотелось расслабиться и отдохнуть! «Нет же, этой пиявке каждый вечер надо терзать меня своими тупыми переживаниями!». Его кулаки сжались.
Музыка, грохоча, заглушила все звуки.
Лизины глаза злобно заблестели. Она резко выпрямилась, подскочила и дернула за провода наушников, да так, что они вылетели из Диминых ушей. При этом она что-то крикнула, но он не успел расслышать, он ослеп. Секундная вспышка от боли в глазах – это амбушюры сильно и больно рванули уши так, что голова тоже дернулась вниз.
Он вскочил, стул молниеносно с грохотом полетел прочь от стола, развернулся к жене – та машинально согнула руки и прикрыла ими лицо и вся съежилась с возгласом «А!», предчувствуя, что муж её ударит.
Дима процедил сквозь зубы:
– Какого хрена ты вытворяешь! Оставь меня в покое!
– Дима!
– Отвали! Дай мне отдохнуть! Да я пашу, как лошадь, а ты дома попу просиживаешь!
– Я работаю иногда, – всхлипывая, запротестовала Лиза.
– Мы же договаривались, что ты выйдешь и всем будет легче!
– Но дочка ещё мала, она не может в сад пойти!
– Ну и сиди дома! Что ты ко мне лезешь?
Господи, лишь бы не слышать этого нытья. Никакого решения предложить не может, только скулит и жалуется. К черту. Дима, вновь надев наушники, включил музыку.
Рассвирепев, жена подошла и снова с силой дернула провода – они вылетели из Диминых ушей.
– Ты меня не слышишь!
– Лиза, блин! Какого черта! Говорю же, отвали от меня! Задолбало слушать твоё нытье! Тебе пофиг на то, как я себя чувствую!
Она обычно цепенела, превращалась в обиженную девочку и уходила скулить в ванную. Но сегодня взбесилась:
– А тебе – нет? А тебе на меня вообще не пофиг, да? Будь человеком! Я ведь хочу быть счастливой!
Да как она смеет врываться в и так с трудом созданный миг отдыха! Огонь распирал Диму изнутри, и он думал, что ненавидит её. Не вообще. А сейчас. Поэтому – окаменеть. Не сделать ничего непоправимого. Сдержаться. А то…
Вскочив, Дима выскочил в прихожую. Надев наспех куртку и кроссовки, выбежал в подъезд, а там и на улицу, в вечерний полумрак и свежесть свободы. Захотелось пройтись, а ноги подсказывали, куда идти. Ближайшая кофейня находилась недалеко.
Мокрый темно-синий асфальт отражал мутные фонари. Недавно прошёл дождь, и улица утонула в пряных запахах осенних листьев. Дима быстро шагал, свободно вдыхая вечернюю прохладу. Впереди на перекрёстке горели огни светофоров и витрины любимого кафе. Пыл ссоры выветривался.
Уже издалека повеяло запахами корицы и жжёного сахара. Зайдя внутрь, он с наслаждением впитал тепло и густое облако ароматов. Пар, шипя, вырывался из машин для кофе, смешиваясь с жаром печей, в которых румянилась выпечка. Несмотря на вечерний час рабочего дня, желающих окунуться в атмосферу уюта, отдохнуть, побыть в гостеприимном пространстве было много. Встав в очередь, Дима начал выбирать, что взять, и смотрел вокруг, ища свободное место.
За деревянными стойками, стоящими на мелкой черно-белой кафельной плитке, на высоких стульях сидели такие же, как он, измотанные долгим днем люди, кто поодиночке, кто вдвоем, кто маленькими компаниями. Взяв, как обычно, двойной эспрессо и рулет с корицей, он присел на свободное местечко – повезло! – за длинную стойку, стоящую вдоль огромного витражного стекла, которое выходило прямиком на перекрёсток через мост.
Необычный эффект возникал с этой точки зрения. Можно было видеть проносящиеся машины и людей, застывших в ожидании зеленого сигнала светофора на пешеходном переходе, и тут же, как в тусклом зеркале, отражался длинный зал кофейни, стойки, стулья и мозаичный пол.
Дима отхлебнул долгожданный горький напиток и скривил лицо: ууух, хорош! чем крепче тем лучше. Когда-то он читал, что настоящие итальянцы пьют очень крепкий кофе, называют его «ristretto». Диме казалось особым шиком, что он похож на итальянца в этой привычке и может насладиться густой насыщенностью напитка. Кофе был такой крепости и горечи, что следом рецепторы поменяли своё ощущение и придали жидкости сладковатый привкус.
Эффект не заставил себя долго ждать. В груди нарастало тепло. Движения стали резче, почему-то захотелось улыбаться. Откусив залитую сиропом корично-рулетную булку, Дима начал рассматривать посетителей.
Вы видите эти улыбки? Улыбка улыбке рознь. Вот в углах глаз собираются мелкие морщинки. Они похожи на полумесяц, который присоединяется к изгибу лука губ. Настоящая улыбка, где светится все лицо. Искрящийся взгляд ищет ответа у того, кто напротив. Румянец на коже щёк, плечи собеседников развёрнуты друг к другу. Она поправляет причёску, касается украшений на шее – Он нарочито понижает тон голоса, стараясь быть более солидным. Приятно на это смотреть.
Откуда это берётся в человеке? Он что, выпил какой-то эликсир, и теперь из него разливаются волны счастья? Или это ты волшебные пельмени с начинкой из счастья съел и вошел в резонанс со всеми счастливыми людьми вокруг?
Двое людей общаются, улыбаясь, и в их общении так много невидимых волн, что даже детям, хотя их жизненный опыт невелик, понятно: происходит что-то хорошее.
Рассматривая отражение зала, Дима видел, как могут быть счастливы люди. Поймал и своё отражение: синяя спортивная куртка, джинсы, свитер, скрывающий излишки сидячего образа жизни и поедания булок с корицей, ставшего регулярным.
«Средний, – определил свое телосложение Дима. – Да, я располнел немного, ну а что я хотел, булки так трескать, да ладно, в конце концов все сгоню... Но когда будет время». Диме теперь казалось, что все не так уж плохо: кофе однозначно поднял его из канавы очередного скандала и депрессии.
«Хорошо хоть, я не алкоголик. Мог бы ведь и напиваться от такой нервотрепки», – тоска на миг проникла сквозь амнезию кофеина, и Дима с завистью смотрел на счастливых, любящих друг друга людей.
Вернувшись домой часа через два, Дима обнаружил, что все уже спят. Лиза улеглась, и дочка тоже мирно посапывала в кроватке. Наклонившись, он поцеловал её русые кудряшки.
Тихо, чтобы не обнаружить своего присутствия, Дима пробрался в ванную, затем, словно тень, бесшумно улёгся на разложенную кровать, спиной к Лизе и под отдельное одеяло.
---
Брак! Хорошее дело так не назовут. Глупо было спешить со всем этим... Опять на душе так невыносимо, что домой входить не хотелось: там эта кислая мина.
Глаза Лизы были опущены, надутые щеки покраснели. Сидя напротив за столом, она смотрела на Диму обиженно, «по-коровьи».
– Дим, ты совсем не бываешь дома.
Между ними пространство стола, раньше на нем часто был чайник со свечой «подогревом» и чашки, но сегодня стол был похож на пустыню. Отсвечивая синеватым светом, падавшим с окна, бледно-желтые буковые плашки столешницы походили на песок. Безжизненное пространство разделяло их. Дима закатил глаза, а потом ещё пристальнее уставился в экран ноутбука.
– Дима, ты меня не слышишь?
Фигура Лизы, как обтекающая, оплавленная свеча, тонкая и бледная, стремилась вниз, ее грудь нервно подрагивала, руки теребили передник. Дима краем глаза видел, как она выглядит, и внутри собиралось чувство протеста: «Как я не хочу в этом копаться! Я не хочу на нее смотреть!» Мышцы напрягались, обернутый серым пледом, он в полумраке кухни вполне мог сойти за серый камень. Пустой взгляд машинально шарил по строчкам в экране. Он не читал и даже не пытался читать, все внимание было на ощущении каната, удушливо стянувшего грудь, – и на тяжелом камне всего тела. Надо окаменеть, может, тогда удастся совсем ее больше не слышать.
Губы Лизы превратились в тонкую линию, подбородок начал слегка дрожать, она отвернулась к окну. На скулах проявились ясно выраженные желваки от сомкнутых до боли челюстей. Она бросила истерзанный передник и скрестила руки на груди:
– Поговори со мной! – голос Лизы, хоть и был сиплым, но звучал с отчаянной настойчивостью.
Не глядя на жену, Дима достал наушники из кармана, быстрыми движениями соединил провод с телефоном и вставил в уши вкладные динамики, как и собирался сделать до того, как она вошла. Так хотелось расслабиться и отдохнуть! «Нет же, этой пиявке каждый вечер надо терзать меня своими тупыми переживаниями!». Его кулаки сжались.
Музыка, грохоча, заглушила все звуки.
Лизины глаза злобно заблестели. Она резко выпрямилась, подскочила и дернула за провода наушников, да так, что они вылетели из Диминых ушей. При этом она что-то крикнула, но он не успел расслышать, он ослеп. Секундная вспышка от боли в глазах – это амбушюры сильно и больно рванули уши так, что голова тоже дернулась вниз.
Он вскочил, стул молниеносно с грохотом полетел прочь от стола, развернулся к жене – та машинально согнула руки и прикрыла ими лицо и вся съежилась с возгласом «А!», предчувствуя, что муж её ударит.
Дима процедил сквозь зубы:
– Какого хрена ты вытворяешь! Оставь меня в покое!
– Дима!
– Отвали! Дай мне отдохнуть! Да я пашу, как лошадь, а ты дома попу просиживаешь!
– Я работаю иногда, – всхлипывая, запротестовала Лиза.
– Мы же договаривались, что ты выйдешь и всем будет легче!
– Но дочка ещё мала, она не может в сад пойти!
– Ну и сиди дома! Что ты ко мне лезешь?
Господи, лишь бы не слышать этого нытья. Никакого решения предложить не может, только скулит и жалуется. К черту. Дима, вновь надев наушники, включил музыку.
Рассвирепев, жена подошла и снова с силой дернула провода – они вылетели из Диминых ушей.
– Ты меня не слышишь!
– Лиза, блин! Какого черта! Говорю же, отвали от меня! Задолбало слушать твоё нытье! Тебе пофиг на то, как я себя чувствую!
Она обычно цепенела, превращалась в обиженную девочку и уходила скулить в ванную. Но сегодня взбесилась:
– А тебе – нет? А тебе на меня вообще не пофиг, да? Будь человеком! Я ведь хочу быть счастливой!
Да как она смеет врываться в и так с трудом созданный миг отдыха! Огонь распирал Диму изнутри, и он думал, что ненавидит её. Не вообще. А сейчас. Поэтому – окаменеть. Не сделать ничего непоправимого. Сдержаться. А то…
Вскочив, Дима выскочил в прихожую. Надев наспех куртку и кроссовки, выбежал в подъезд, а там и на улицу, в вечерний полумрак и свежесть свободы. Захотелось пройтись, а ноги подсказывали, куда идти. Ближайшая кофейня находилась недалеко.
Мокрый темно-синий асфальт отражал мутные фонари. Недавно прошёл дождь, и улица утонула в пряных запахах осенних листьев. Дима быстро шагал, свободно вдыхая вечернюю прохладу. Впереди на перекрёстке горели огни светофоров и витрины любимого кафе. Пыл ссоры выветривался.
Уже издалека повеяло запахами корицы и жжёного сахара. Зайдя внутрь, он с наслаждением впитал тепло и густое облако ароматов. Пар, шипя, вырывался из машин для кофе, смешиваясь с жаром печей, в которых румянилась выпечка. Несмотря на вечерний час рабочего дня, желающих окунуться в атмосферу уюта, отдохнуть, побыть в гостеприимном пространстве было много. Встав в очередь, Дима начал выбирать, что взять, и смотрел вокруг, ища свободное место.
За деревянными стойками, стоящими на мелкой черно-белой кафельной плитке, на высоких стульях сидели такие же, как он, измотанные долгим днем люди, кто поодиночке, кто вдвоем, кто маленькими компаниями. Взяв, как обычно, двойной эспрессо и рулет с корицей, он присел на свободное местечко – повезло! – за длинную стойку, стоящую вдоль огромного витражного стекла, которое выходило прямиком на перекрёсток через мост.
Необычный эффект возникал с этой точки зрения. Можно было видеть проносящиеся машины и людей, застывших в ожидании зеленого сигнала светофора на пешеходном переходе, и тут же, как в тусклом зеркале, отражался длинный зал кофейни, стойки, стулья и мозаичный пол.
Дима отхлебнул долгожданный горький напиток и скривил лицо: ууух, хорош! чем крепче тем лучше. Когда-то он читал, что настоящие итальянцы пьют очень крепкий кофе, называют его «ristretto». Диме казалось особым шиком, что он похож на итальянца в этой привычке и может насладиться густой насыщенностью напитка. Кофе был такой крепости и горечи, что следом рецепторы поменяли своё ощущение и придали жидкости сладковатый привкус.
Эффект не заставил себя долго ждать. В груди нарастало тепло. Движения стали резче, почему-то захотелось улыбаться. Откусив залитую сиропом корично-рулетную булку, Дима начал рассматривать посетителей.
Вы видите эти улыбки? Улыбка улыбке рознь. Вот в углах глаз собираются мелкие морщинки. Они похожи на полумесяц, который присоединяется к изгибу лука губ. Настоящая улыбка, где светится все лицо. Искрящийся взгляд ищет ответа у того, кто напротив. Румянец на коже щёк, плечи собеседников развёрнуты друг к другу. Она поправляет причёску, касается украшений на шее – Он нарочито понижает тон голоса, стараясь быть более солидным. Приятно на это смотреть.
Откуда это берётся в человеке? Он что, выпил какой-то эликсир, и теперь из него разливаются волны счастья? Или это ты волшебные пельмени с начинкой из счастья съел и вошел в резонанс со всеми счастливыми людьми вокруг?
Двое людей общаются, улыбаясь, и в их общении так много невидимых волн, что даже детям, хотя их жизненный опыт невелик, понятно: происходит что-то хорошее.
Рассматривая отражение зала, Дима видел, как могут быть счастливы люди. Поймал и своё отражение: синяя спортивная куртка, джинсы, свитер, скрывающий излишки сидячего образа жизни и поедания булок с корицей, ставшего регулярным.
«Средний, – определил свое телосложение Дима. – Да, я располнел немного, ну а что я хотел, булки так трескать, да ладно, в конце концов все сгоню... Но когда будет время». Диме теперь казалось, что все не так уж плохо: кофе однозначно поднял его из канавы очередного скандала и депрессии.
«Хорошо хоть, я не алкоголик. Мог бы ведь и напиваться от такой нервотрепки», – тоска на миг проникла сквозь амнезию кофеина, и Дима с завистью смотрел на счастливых, любящих друг друга людей.
Вернувшись домой часа через два, Дима обнаружил, что все уже спят. Лиза улеглась, и дочка тоже мирно посапывала в кроватке. Наклонившись, он поцеловал её русые кудряшки.
Тихо, чтобы не обнаружить своего присутствия, Дима пробрался в ванную, затем, словно тень, бесшумно улёгся на разложенную кровать, спиной к Лизе и под отдельное одеяло.
---
